Статьи о детях для родителей

Полезные адреса для родителей


  • Олег Семенович Бундур

    Олег Бундур

    информация об авторе

    Олег Бундур - врач, детский писатель, поэт. Из современных поэтов у него наиболее полно, тонко и глубоко показаны отношения в семье. Это семья - где главное любовь, доверие и дружба.

    Всё детство поэт провёл в Днепропетровской обл., Петропавловский р-н, с. Лозовая.

    О. Бундур сейчас живет на Крайнем Севере, в маленьком городке Кандалакша, что на Кольском полуострове. Он проехал его почти весь по земле, обошёл на судне по Баренцеву и Белому морям.

    Об этих чудесных путешествиях и о многом другом читайте на его сайте: www.bundur.ru.

    У нас на крайнем севере (отрывок)

    Точка на карте

    Мой город – точка на карте России. Таких точек великое множество, наверное, как звёзд на небе. И, как звёзды, эти точки по-разному - то сильнее, то слабее – светят, но светят всегда.

    Каждая точка – город, посёлок, деревня. А светят потому, что живут там люди, и от их работы – самой разной и необходимой – на всю страну идёт тепло. И свет. Даже, если полярная, мо -розная ночь опустилась на город.

    Такой, например, как моя Кандалакша.

    Вот вдруг полнеба осветили фары: это взбирается на перевал огромный лесовоз с прицепом.

    Далеко в лесу в любую стужу работают лесорубы. Бензопилой, которая у лесоруба в руках, можно спилить любое дерево, если только уметь это делать. И книжка, которую вы читаете, и стул, на котором сидите, сделаны, может быть, из привезенных из Кандалакши сосен и елей.

    Ночь, как шапка, накрыла заполярные края. Но всё равно бегут по калёным, морозным рель -сам тяжелые товарные поезда. Везут на юг свежую рыбу, или брёвна и доски, или самое нужное для всей страны удобрение – апатит. Удобрят апатитом вспаханное поле и вырастет на нём пшеница. Хлебопёки испекут булки, а мы их потом с аппетитом съедим.

    Бегут, бегут поезда. Привозят яблоки, картошку и много – много других нужных товаров и продуктов, которых нет на Севере.

    Но самое лучшее, когда прибывают апельсины! Держишь в руках апельсин – маленькое солнышко, и ночь становится светлее, и мороз отступает, и лето ближе.

    Целый караван судов стоит на рейде нашего морского торгового порта. В голове каравана ледокольный корабль «Мончегорск». А в другой раз «Тикси». Но приятнее всего, когда приходит «Кандалакша».

    Подаёт гудок «Кандалакша»: «Разгружайте скорее меня!»

    И заработали портовые краны. Разгрузка идёт и день, и ночь. Вернее и ночь, и ночь, потому что солнце еще не выглянуло. Спряталось оно где-то за сопками и приходит к нам только в короткую летнюю пору.

    А я думаю: вдруг какой-нибудь нетерпеливый подъёмный кран забросит свой крюк за сопку и выудит оттуда такое долгожданное солнце…

    Скорей бы…

    У нас на крайнем севере

    Хорошие люди живут у нас на Крайнем Севере. Только с новичками сближаются медленно.

    Ко мне тоже долго присматривались:

    - Что за человек? Вдруг временный какой? Временный – он ненадёжный. Налетел, схватился за одно дело – не вышло, попробовал другое – бросил. И за третьим полетел… Таких здесь не уважают.

    Прожил я на Севере два года. Смотрю: потеплели у людей взгляды, мужчины руку крепко жмут, женщины уважительно здороваются, ребята-дошколята во дворе пристают: то сказку расскажи, то стихи почитай. Доверие, значит, оказывают.

    Теперь друзей у меня видимо – невидимо. Приехали они сюда издалека, да, притом, давно. И стали северянами. Но всё равно у каждого в памяти осталось своё, родное, заветное, к чему с детства душа прикипела.

    Прихожу я к своему другу Ивану Пилипенко в гости. Он сажает меня за стол, наливает большую миску украинского борща.

    - Ешь,- говорит,- не стесняйся! Такой борщик научила меня варить моя ненька.

    Ненька – мама, значит.

    А на окне у Ивана цветочный горшок. А в нём вырос большой куст красного перца. Смотрит Иван на пламенеющие стручки, вздыхает: вспоминает родное украинское село.

    Захожу к Сане Черникову. Он рад моему приходу и, как лучшему другу, рассказывает о лошадях. Для примера, чтоб ярче я себе всё представлял, тащит кучу книг и журналов о коневод -стве. Саня – донской казак и, похоже, сначала научился на лошади ездить, а потом уж по земле ходить.

    С другом Резо Тахадзе мы любим ходить в сопки, для него, наверное, похожие на маленькие Кавказские горы. Жарим шашлыки, пьём грузинский чай с нашим ароматным брусничным листом. Резо смотрит на небо и качает головой – не такое оно на Кавказе.

    - Слушай, Резо, – спросил я его как-то, – ты зачем с Кавказа уехал? Там тепло, фрукты всякие чуть ли не заборах растут, а тут стужа, ночь полярная…

    - Э, дорогой, на Кавказе легко. Хотелось себя проверить. А вот смогу ли?

    - Сможешь,- успокаиваю я его.- Всем первое время трудно.

    Разных национальностей люди живут на Севере. Даже африкандцы. Только не те, которые из Африки, а те, что живут в нашем посёлке Африканда.

    Есть у меня ещё один друг, который родился и вырос на Кольском полуострове, коренной житель Севера, саам по национальности – Аскольд Бажанов. Он написал книжку о тундре, об оленьих гонках, о северном сиянии, о северном радушии, о горячих сердцах северян.

    Вы видели северное сияние? А на оленях катались? Нет? Тогда приезжайте! Мы с Аскольдом непременно вас прокатим!

    Первые знакомства

    На втором году моей жизни в Заполярье я купил резиновую лодку. В то время в Кандалакшском заливе Белого моря ловилась разная рыба: селёдка-беломорка, треска , зубатка, камбала, навага, пинагор – такая рыба-шар с колючками, красивая, но несъедобная. А больше всего меня поразила обычная треска. До сих пор я, как все, кто не живёт по берегам северных морей, видел треску только на рыбных прилавках. Такую замороженную, что жалко даже становилось её и такую твёрдую, что стол можно было проломить. Но треска, выловленная и тут же сваренная или поджаренная – это песня!

    Мои домашние, когда я готовил такую треску, сразу предупреждали:

    - Нам по два куплета с припевом!

    По своей прежней жизни в тогдашнем Ленинграде, я считал себя рыбаком заядлым и опыт -ным. Каждые выходные я уезжал километров за двести под Выборг, за Приозерск, в Усть-Лугу и всегда возвращался с рыбой.

    Перебравшись в Кандалакшу, жил в километре от Белого моря и был без рыбы. Я приходил на берег моря, смотрел на рыбаков в лодках, вздыхал и завидовал. Нужна «резинка», решал в очередной раз я, но мешала финансовая причина.

    И вот, наконец, я купил. Денег хватило только на какую-то странную лодчонку «Каноэ». Она была двухместной, но почему-то очень коротенькая, с загнутыми носом и кормой, как у индейской пироги.

    Я принёс её на берег, накачал и потащил к воде. Рыбаки скептически наблюдали за мной. Все они сидели в проверенных «Нырках» или в дюралевых «Казанках» и «Прогрессах».

    Я храбро оттолкнулся от берега и погрёб. Хорошо, мой внутренний голос остановил меня довольно скоро. Опустил якорь, забросил снасть и стал ждать: чтo' первым клюнет – беломорка или треска. А вдруг зубатка! Не клевало.

    Рыбаки метрах в тридцати от меня дёргали беломорку и посмеивались.

    Через час я хотел было заскучать, но не очень-то и поскучаешь в такой лодке. Она вертелась, качалась с борта на борт, с носа на корму, хотя и волны-то нормальной не было.

    Вдруг кто-то крикнул:

    - Белуха, белуха, вот, рядышком!

    Я их, белух этих, раньше не видел и встал в лодке, чтоб лучше рассмотреть. В трёх метрах от меня из воды показалась огромная, тёмно-серебристая спина и, как бы перетекая, медленно уходила под воду. Чтоб увидеть её, мне можно было и не вставать. Но я уже встал. А в следующее мгновенье уже был в воде. А вода была ой, не теплая! Холодная, ледяная даже.

    Беломорские рыбаки – люди бывалые. Пока одни выуживали меня из воды, вторые уже кипятили чай, третьи буксировали мою лодочку.

    Через 20 минут я сидел у костра в сухой одежде с чужого доброго плеча. Пили чай, знакомились, рассказывали, нет, не байки – настоящие рыбацкие истории.

    Через неделю свою пирогу я продал другому такому же, как я, храбрецу, а на рыбалку потом я плавал в настоящей лодке. Или просто приходил в устье реки Нива, что впадает в Белое море, и с высокого мыса любовался белухами, охотившимися за беломоркой и поднимавшими с воды морских уток и чаек. Или ходил к каналу, пробитому в скальном грунте и нёсшему в море сбросы с наших Нивских ГЭС.

    Течение в канале очень быстрое, километров 70, а может 30. Но всё равно быстрое. Сюда за косяками сельди приходят тюлени. Насытившись, они начинают развлекаться: поднимаются по каналу против течения, потом переворачиваются на спину и, сложив ласты на груди и подняв усатые мордочки над водою, скатываются вниз по течению, как с горки. И снова, и снова. Каждый раз проплывая мимо, они подмигивали мне, как старому знакомому. Честное слово!

    Травяная губа

    Я прошёл уже половину пути до станции от Травяной Губы, где мы с моим другом Николаем снимали домишко. Деревенька эта вполне уютная, но дорога глазу неприятна: засыпана опилками и старой древесиной, пружинит под ногами. Слева – отвал из отходов леспромхоза какие-то горбыли, рейки, почерневшие от дождей. Справа – высохшее болото, покрытое сухой травой и редкими сосенками. Ближе к дороге они были чаще и выше.

    Как раз посередине, огибая отвал, дорога поворачивала влево, а на обочине, со стороны болота стояла рослая псина серо-рыжего окраса. Она насторожено смотрела в мою сторону, рядом с ней резвился, может, с лягушкой, а может, с ящерицей, щенок.

    Бездомных собак везде много и в городе, и в деревне. Мне всегда жалко их… Что интересно, моя домашняя собака с удовольствием ест булку, особенно сухарики, а бездомные от хлеба нос воротят.

    Я достал из рюкзака остатки колбасы и, держа на ладони, подходил к собаке со щенком.

    Взрослая попятилась, щенок – за нею, но услышав запах колбасы, двинулся осторожно ко мне. Мама рыкнула, щенок пригнулся к траве, потом оба развернулись и рысцой сквозь траву, мимо сосен через болото потрусили в лес.

    Только теперь я сообразил: этот окрас, узкая морда взрослой, поджатый хвост, рысца – это же волчица с волчонком!

    Ничего себе, хотел волчонка с руки покормить! Да мама мне руку отхватила б, дотронься я до её серого сыночка. Знал бы тогда, как чужих собак кормить, особенно волков диких!

    Я немного ещё помусолил в мыслях эту встречу, но уже пришёл на станцию. В электричке вспоминал о своём самом первом приезде в Травяную Губу.

    Тогда я только впервые пережил свою полярную ночь здесь, яркую весну. Друзей-приятелей, тем более, рыбаков, не завёл. А тут уже лёд с озёр сошел, а душа уже рвётся, а куда ехать, не знаю. Сидел на работе, тоскливо глядя в окно, машинально снял трубку:

    - Привет! Не узнаёшь?

    Ну, как же, не узнаёшь, это же мой питерский друг Коля Арапин, рыбак, офицер.

    - Коля, здорово! Как погода в Питере? На рыбалку ещё не ездил?

    - Вот-вот, потому и звоню. Как смотришь, если в ближайшие выходные махнуть?

    - Коля, ты чего? Я хоть и заводной рыбак, но не настолько, чтоб в Питер…

    - А и не надо в Питер. Меня к тебе служить перевели. Я уже здесь. Ну, так как, едем? Я уже и место знаю.

    Военного человека сразу видно. Я тут почти год прожил, не знаю куда, а Коля только без году неделя, а уже меня приглашает.

    В пятницу в восемь вечера мы были в Травяной Губе – небольшой деревеньке на берегу Ковдозера. Быстро сговорились с мужичком насчёт его деревянной лодки и поплыли.

    Ура, дорвались! Клёв был нормальный: плотва, окунь. Ловили, пока черви не кончились, до часу ночи, благо солнце здесь летом не садится.

    Невдалеке увидели островок с растущей из воды травою. Решили посмотреть, может мотыльки какие есть, личинки, ручейник. Подплыли, я перекинул ноги через борт, спрыгнул и по пояс провалился в ил. Хороший островок! Еле вытащил меня Коля. Высадились на нормальный ост- ров, костерок запалили – одежду посушить, чайку вскипятить.

    Не торопясь, перекусили, чаю напились. Спешить было некуда, наживки не было, до вечерней электрички далеко.

    Я пошёл посмотреть удочку. На всякий случай я насадил на крючок рыбий глаз и закинул её. И не напрасно – приличный окунь сам поцепился.

    Снова сели в лодку: рыбы много наловили, глаза рыбьего хватит! Окунь шёл хорошо, не часто, но достаточно, чтоб не погас рыбачий азарт.

    Конечно, не спали – куда там! Перекусывали в лодке, запивая еду прямо из озера.

    Пора было домой. Мы шли к электричке. Ровно сутки назад приехали сюда. Ровно сутки на воде с удочками. Я шёл, приваливаясь к Колиному плечу. Глаза сами закрывались. Только закроются – то ли волны меня качают, то ли дорога волнами. Только закроются – вижу поплавок тонет, подсекаю. Коля толкает меня:

    - Не дёргай руками, уже по земле идём, не в лодке сидим.

    Только влезли в электричку, только закрыл глаза, Коля уже тормошит:

    - Просыпайся, приехали!

    Целый вечер супруга раздавала соседям улов из Травяной Губы – столько наловил! То-то, думаю, тяжело идти было! С тех пор у соседей я приобрёл славу настоящего рыбака.

    Да и сегодняшнего улова на всех добрых соседей хватит…

    Рыбаки идут!

    Пришёл Николай – друг-рыбак:

    - Слушай, надоело! Каждый раз окунь и окунь. Жена запросила нормальной рыбы. Едем в Карелию.

    Коля – человек военный. По своей должности офицерской разные карты имеет. Да сослуживцы у него всюду, вот и выяснил, что за рекой Кереть есть озеро Светлое. Там судак и сиг.

    Поехали. Сначала электричкой, потом автобусом, потом пешком семь километров. Для рыбац кого азарта семь километров – не расстояние. И больше ходили.

    Дотопали, разбили лагерь, накачали «резинку», поплыли искать, где тут нормальная рыба.

    Там - пусто, там – пусто, тут - окунь, тут снова окунь. В одном месте Коля выудил сижка граммов на 200 – 300:

    - Всё, будут наши сиги! – Обрадовались оба.

    А ничего подобного. Снова окунь замучил, всё окунь и окунь. Дёргали, дёргали, как остановишься, если клюёт? Наверное, по ведру надёргали. Закончили. Вернулись на стоянку.

    - Больше не поплыву. Такого я и дома наловлю. – Коля был откровенно расстроен.

    Развели костёр, отобрали самых мелких окушков для тройной ухи. Хотя настоящая тройная уха – это ерши, судак и щука. А ещё лучше монастырская уха. Это вообще класс! Как делается?

    Значит так, идёте в курятник и ловите самого старого петуха для наваристого бульона. Ну, можно в нашем «курином» домике купить – там продаются старые такие «суповые» куры.

    Долго варите, куру вынимаете, и на этом бульоне варите обычную тройную уху, но стерлядь там должна быть непременно. Но это я говорю, как надо делать. А мы часто делаем, как хочется, или, как получается, или так, как позволяют возможности.

    Наши возможности нам позволили в марлевом мешочке сварить три порции выпотрошенных окуней. Ну, а потом – специи, да ещё четыре крупных окуня. Рыба-то должна плавать в ухе! А варёные остывали рядышком.

    Поели-попили ухи от пуза, отдохнули, дотянулись до варёной, повыбирали съедобное, поплевали чешуёй, доползли снова до котелка – запили ухой, потом варёных, потом ухи…

    Ну, если б невкусно было, ползали б мы туда-сюда трижды? То-то же…

    Ворона, сидевшая на сосне, сначала прыгала на ветке, косясь то одним, то другим глазом – очень уж рыбки хотелось ей – потом не выдержала, закаркала:

    - Ну, хватит вам! Мне-то оставьте!

    Пришлось оставить, да и домой пора.

    Стали укладывать: лодка, вёсла, топорик, ножовка, удочки, котелок, ложки-кружки. А рыбы-то, рыбы! По полрюкзака. Тросик не забыть. Очень удобная штука – тросик. Не надо искать рогульки, чтоб котелок повесить, натянул между деревьями и порядок. А крючками регулируешь высоту котелка над костром. А, если грунт каменистый, рогульку не вбить, но тросик можно камнями закрепить…

    Груз получился неподъёмный. А вы думали, что рыбалка – это отдых и удовольствие? Ага, удовольствие: килограмм сорок груза семь километров тащить!

    На полпути решили передохнуть. Сбросил на землю лодку с груди и рюкзак со спины. Такое ощущение – поддай мне кто-нибудь пониже спины – улечу! Хорошо, никто поддал… Передохнули.

    К автобусу пришли рано. На остановке сидел мужичок, а перед ним на траве лежало то, за чем мы приехали сюда: судаки и сиги.

    - Где ловил, дядя?

    - Ну, ясно где, в озере…

    - А в каком озере?

    - Ну, ясное дело, в том, – он неопределённо махнул рукой.

    - Ну, в каком, том?

    - Ну, как же, за лесом…

    Поняли, что не узнаем, лес был везде. Купили по огромному судаку и сигу. Запихали их в боковые карманы наших абалаковских рюкзаков так, что хвосты на добрую ладонь свешивались.

    В электричке, едущие с нами рыбаки, не спрашивали: как рыбалка? Хороша рыбалка! Разве не заметно: рыба даже в рюкзаки не поместилась, пришлось в карманы толкать.

    И в городе никто ничего не спрашивал. И так видно: рыбаки идут!

    Моя полярная ночь

    Хоть однажды в жизни вы слышали или произносили слова: полярная ночь. А что это такое – представление у вас туманное.

    А я не только слышал, но и уже два десятка лет раз в год проживаю эту полярную ночь.

    Наверное, в таком огромном городе, как Москва полярную ночь вы и не заметили бы. Оно понятно почему: реклама, витрины, фонари, автомобильные фары – светло, как днём.

    В моей Кандалакше тоже есть реклама, фонари, фары. Но это всё равно, что сравнивать ледокол и деревянную рыбацкую лодочку. Плыть можно и на том, и на том, жить можно и там, и там. Но возможности плавания, условия жизни сравнить невозможно.

    Но я грею себя вот чем: северными морскими путями ходит ледокольный корабль «Кандалакша». А ледокола «Москва» нет.

    Вообще-то полярная ночь внешне проходит мягко. Ну, подумаешь, с 12 до 14 часов серенький, тусклый денёк. Но искусственный свет и естественная жизнь горят вовсю: школьники с сумками бегут, народ на работу спешит, машины едут, в порту суда гудят, вагоны на узловой станции грохочут.

    Ну, подумаешь, северное сияние на полнеба раскатилось. Постоял, полюбовался и дальше побежал. Сиянием сыт не будешь, кушать-то хочется, работать надо!

    Конечно, в полярную ночь жизнь как-то затихает, как-то меняется: спортсменов с лыжами меньше видать, пацанов со всякими самокатами. А рыбаков с удочками, дачников с рюкзаками и вовсе нет.

    Ну, какая рыбалка в полярную ночь? Рыба – она не дура, ночью она дремлет. И рыбаки – не дураки. Но они не дремлют, они другими делами занимаются.

    А что на даче зимой делать? Дрова жечь? Ну, разве Новый год с друзьями под живой ёлкой отметить.

    А на мою дачу зимой и вообще не добраться: 3 километра лесной дороги, засыпанной по пояс снегом. С трудом на лыжах. Только пришёл, отдышался, уже и стемнело. Уже и домой надо.

    Во-о-от! Как раз на даче в это время и можно по-настоящему полярную ночь почувствовать, увидеть. Звёзд нет, звёзды редко бывают. Небо тёмное, сопки и лес – ещё темнее, а земля снегом отсвечивает. Тишина необыкновенная! Только вдалеке электровоз вскрикнет. И деревья от мороза потрескивают, и поленья в печи, и свечечка на столе. Чайник закипает…

    Вдруг окна засветились. Вот оно, сияние! Самое время с кружкой чая на крыльцо выходить. Зеленовато-голубое свечение ширмой с неровными, но плавными краями перестраивается, перетекает, мерцает от горизонта до горизонта, то ближе, то дальше, то ярче, то тусклее, то сжи -мается, то растягивается. Оно похоже на веер, если распустить его нижнюю, скреплённую часть. Или на цветные меха гармошки, которую лихой гармонист на всю ширину рук перегиба- ет через колено.

    Полярную ночь можно видеть въявь, если выйти на море. Белое море - в километре от моего дома! От берега нужно отходить метров на четыреста. Лёд, конечно, толстенный, но там, дальше фарватер и промоины от канала, по которому сбрасывает воду Нивская ГЭС. Дальше идти страшно.

    Если повернуться спиной к городским огням, то можно тоже посмотреть, какая она – полярная ночь. Но на море всё-таки жутковато. Что там в пугающей глубине под ногами?

    А на даче я себя уверенно чувствую – на земле стою.

    Сияние растаяло. Можно домой к моему письменному столу, книгам и блокнотам, к моему умному и хитрющему коту Иннокентию. Как только я захожу, Кеша тут же валится на спину, рас -кидывает лапы в стороны: вот он я, гладьте меня, гладьте, я соскучился тут без вас. Он долго принюхивается к моим рукам, пахнущим дымом, лесом и вольным воздухом и, наверное, думает:

    - Скорей бы мышиное лето!

    Не люблю зиму

    Очень уж надоедает она с её морозами, ветрами, снегом. Это только вначале она радует – первым снегом. Он засыпает грязную землю с мокрой, измятой травой, со всяким мусором, который летом мы тайком бросаем в эту траву, покрывает мокрый асфальт с рваными, потерявшими цвет листьями…

    Всё укрыл снег. И так светло стало. И приблизившаяся полярная ночь отступает, потому что земля становится светлой, светлыми становятся деревья. Из светлого неба падает белый-белый снег. Вся Земля – белый лист. Можно начинать всё с начала, с чистой страницы, как с нового понедельника. Или это только взрослые начинают заново с каждого понедельника? Надо у сосед ских пацанов спросить…

    А снег всё сыплет. И впереди столько зимних приключений: горки, санки, лыжи.

    Как бы вы ни любили кататься с горки, но если несколько месяцев подряд вас заставлять ходить на горку, что будет? Представляете: каждый день: поднялся на горку – съехал, поднялся – съехал. Завоете. Захочется и босиком по травке с горки сбежать, на земле пова- ляться, глядя на травинки, на цветочки-ромашки, поднимающиеся прямо в небо, если смотреть на них с земли.

    Мне кажется, очень уж лукавят те, кто говорит: ах, зима, ах, зима! Ах, я обожаю зиму! Пусть они приезжают к нам и семь месяцев обожают её, с морозами и метелями, с темнотой и снегом, когда каждый день к восьми часам нужно идти на работу, брести в школу по переметённым снегом улицам, или, держась за папину руку, тащиться в садик: ноги топают, глаза спят. Вот пусть приезжают, а потом восторгаются: ах, зима! Посмотреть бы на их восторг…

    Я терплю зиму, как необходимость. Нет, не то. Никакой необходимости её терпеть у меня нет. Необходимость у меня: проснуться в пять утра, потаскать «железки», облиться ледяной водой, чтоб быть бодрым.

    А зиму терплю я, как неизбежность, деваться некуда, зимы здесь не избежать, вот и приходится терпеть.

    Особенно тоскливо, когда в апреле смотришь новости по телевизору, а там: мужчины в рубашечках, женщины в летних платьицах, мальчишки в футболках, листья зеленеют, мяч по травке катится.

    А в окно глянешь: сосульки замерзшие, позёмка крутит, машины во дворе под снегом.

    Там лето – тут зима. Можно её любить? Восторгаюсь я: ах, зима, ах, прелесть какая? Нет. Я нормальный человек. Мне тоже уже давно хочется в белой футболочке из дому выйти.

    Бывает, выйдешь – асфальт сухой, солнышко сияет, травка из-под дома выбивается. Лето!

    Обошёл дом, а на его северной стороне лёд лежит. Куртку надевать надо и ботинки. Но не будешь же куртку под мышкой таскать: там одел, тут снял. Что люди подумают?

    Сейчас март на дворе, середина его. В сером свете начинающегося утра кружит снег. Он долго ещё будет кружиться и падать или ветром в сугробы сбиваться.

    Далеко ещё до лета –

    Холода и холода,

    И у дворника – соседа

    Индевеет борода!

    Вот какой стих неожиданно получился! Это, наверно, потому, что я про лето подумал. Я как про лето подумаю, у меня сразу настроение вверх подскакивает! Я лето очень люблю. Я могу любить его двенадцать месяцев в году. Но где его, такое, взять тут на Севере?

    Полярный день

    Полярный день представить легко. Намного легче, чем полярную ночь.

    Если у вас обычные механические часы со стрелками и цифрами от 1 до 12, а не электронные, что показывают и 13, и 24 часа, это сделать просто.

    Посмотрите в полдень на стрелки, а потом в небо. Видите: голубое небо и яркое солнце? Вот также и в полночь: небо и солнце. Только солнце не над головой, а над горизонтом. Если вытянуть руку, то между солнцем и горизонтом четыре моих пальца, а ваших пальцев буде т шесть или восемь, а то и все десять, смотря, сколько вам лет.

    И тучки также по небу пробегают или на месте стоят, и листва также шелестит, но чаще застывает тихо…

    Но если вы опустите глаза, то увидите совсем другую картину, совсем не то, что в полдень. И очень удивитесь – пусто в городе! Тишина такая странная. Только такси изредка на высокой скорости пролетают. А чего водителям остерегаться? Сотрудники ГИБДД, наверное, спят где-нибудь в своих патрульных машинах. А прохожие – те уж точно спят, не проходят нигде. Ну, иногда влюблённые проплывут медленно, как лунатики. Кстати, луна тоже на небе висит.

    Представляете: с одной стороны солнце а с другой – прозрачная, словно вымоченная луна.

    Пусто. Почти никого из людей.

    Зато кошачьего народу полно. Вот кому благодать! Они – коты и кошки – ночные звери. Собаки – те правильные. Они спят и в обычную ночь, и в такую. А кошки – в любую ночь охотятся. И коты тоже. Охотятся на мышей или друг на друга. Если на мышей – всё проходит тихо. Если друг на друга – визгу, вою – не оберёшься. Тогда просыпаются жильцы домов, с руганью закры- вают окна, открытые для свежего воздуха. И всё успокаивается.

    Поначалу, как только я сюда жить перебрался и работал доктором, за мной часто заезжала «скорая помощь», когда возникали какие-то острые психиатрически моменты.

    Едешь на «скорой» по городу – тихо, пусто. Как-то странно было вначале и жутковато. Как в каком-то фантастическом фильме: жилые дома стоят, а на улицах – никого. Где народ?

    И тогда же я сразу заменил механические часы со стрелками, на электронные с цифрами. Чтоб видно было: 6 часов утра или 18 часов вечера.

    А сейчас уже и без часов знаю, когда утро, когда вечер. Как? А просто. По своим внутренним ощущениям, по своему состоянию, по настроению – вечером оно у меня хуже, чем утром. Да и потом, в 5 утра я каждый день просыпаюсь и сажусь к письменному столу, а в 5 вечера я прихожу со своей докторской работы.

    Ночью при солнце тоже нормально сплю. Сначала плохо было. Вот вас, когда белый день на дворе и яркое солнце, возьми и затолкай в кровать. Будете вы спать? Не будете. Вот и я вначале мучился. А сейчас сплю, как младенец. Ко всему можно привыкнуть, если есть необходимость, или, как говорят психологи, если есть мотив. То есть, если знаешь, почему и для чего. А я знаю. Может быть, как-нибудь я и расскажу об этом…

    Григорич

    До зимней рыбалки я не охоч. Не потому, что мороза боюсь. Да я каждое утро ледяной водой обливаюсь, что мне мороз! Не люблю по другой причине.

    Вот если вас запаковать в ватные штаны, в тяжёлую ватную куртку, валенки на два размера больше, чтоб пара шерстяных носков влезла, а поверх валенок – чуни от защитного химкомплекта, да ушанку с завязками, да рукавицы меховые и вязаные без пальцев, комфортно вам будет? Да-да, как рыцарь в доспехах, ни ухо почесать, ни нос вытереть.

    А ещё короб со всякими рыбацкими прибамбасами и едой, лыжи широкие охотничьи, ледобур. Можно ещё палатку от ветра прихватить.

    При одном только перечислении этой амуниции вся охота ехать на рыбалку пропадёт. Но всё-таки периодически на лёд выбираюсь.

    Вот и собрались как-то мы в мартовский денёк: Григорич – худющий мужчина с непроницаемым лицом, Толя Добровольский – здоровенный и весом, и ростом человечище, ну и я – рыба- чок-бодрячок.

    Ехали мы на «шестёрке» Григорича. Погодка – клёвая, как раз для рыбалки: солнышко, ветра нет, морозец подходящий – градусов 10-12. Снег искрится, деревья в снегу по обеим сторонам дороги мелькают.

    Приехали на озеро Каменку – в 90 километрах от города. Добрели по снегу на место, пробурились, вытащили по три окунька. Плохо.

    Едем на следующее озеро. Проехали деревянный мост, через пять минут Григорич заглушил мотор, обошёл машину, бy'хнул ногой по правому переднему колесу:

    - Выдохлось. Вылезай!

    Вышли, накачали, поехали. Спустило, снова накачали, поехали. Снова остановились.

    - Приехали. Клеить надо. Прокол. – Григорич посмотрел на Толю.

    - А запаска?

    - А нету!

    - Да как же ты тра-та-та на рыбалку на зимнюю собирался тра-та-та за сто вёрст?

    - А так и собирался. – Григорич был невозмутим.

    Они ещё переругивались, по ходу вынимая домкрат, инструменты.

    Начали разбортировать колесо – снимат ь шину с диска. Это в городе: аварийка, эвакуатор, «Шиномонтаж». В лесу аварийка – в голове, шиномонтаж – в руках!

    Шина прикипела к металлическому ободу, на морозе сама стала, как металл. Развели костёр, нагрели шину. Если бы не Толя, мы бы снимали шину до морковкиного заговенья. Толя и с разбегу, и сверху прыгал на колесо, топтался всем весом, мы тоже, взявшись за плечи прыгали на колесе. Оторвали шину от диска! С трудом, ободрав руки, сняли шину, вытащили камеру, наш -ли дыру.

    - Давай резиновый клей, – попросил у Григорича Толя, вырезая над костром заплатку.

    - Нету. Только «Момент».

    - Шкурку давай!

    Наждачной шкурки, чтоб зачистить заплату и камеру, тоже не оказалось. О ржавый край обода зачистили, протёрли бензином, намазали «Моментом».

    Толя опять своим весом прижимал заплатку. Мороз усиливался. Забортировали колесо, накачали, поехали. Спустило. Встали, накачали, поехали. Снова встали…

    - Нет, надо всё сначала. Плохо приклеили. Надо получше. – Толя был зол.

    Всё повторили сначала с меньшим энтузиазмом, но с бo'льшими затратами усилий, с бo'льшими затратами времени и с бo'льшим числом ссадин.

    Снова тронулись, но уже в обратную сторону. Дальше ехать было просто опасно: впереди ночь, мороз, неизвестно как поведёт себя колесо.

    - В следующий раз ты мне перед поездкой всё по списку будешь показывать! – Толя никак не мог успокоиться.

    Проехали с полчаса. Григорич начал беспокойно ёрзать на сидении, посматривал на панель управления, на Толю, потом остановил свою «шестёрку».

    - Что там у тебя ещё? – Взвился Толя.

    - Бензин кончился. Сейчас долью.

    Григорич достал из багажника канистру, вылил содержимое в бак. Поехали.

    Уже стемнело. Впереди показался указатель: «Нямозеро» – есть такой посёлок у нас с одноимённой станцией. По этой ветке два раза в сутки проходил рабочий поезд, да изредка грузовые поезда в воинские части.

    Дорога домой вела прямо, через рельсы, но Григорич повернул направо к станции.

    - Ты зачем сюда? Давай прямо, – Толя силой хотел повернуть баранку.

    - Бензин кончился, – не глядя на Толю, буркнул Григорич.

    - Как кончился? Ты же только что канистру вылил, двести километров проехать можно, а мы и двадцать не проехали.

    - А в канистре литра три было всего.

    Толя схватился за голову:

    - Григорич, ты директор школы, чему ты детей учишь? Я тебе выговор объявлю! Нет, я лучше уволю тебя. – Толя работал заведующим городским отделом образования и Григорич по службе подчинялся ему. Но по службе.

    - Не уволишь. Я сейчас на рыбалке. У меня выходной.

    - Ой, не могу! Он на рыбалке! Рыбу-то покажи, рыбак! – Григорич молчал.

    Домой сегодня мы уже не попадали. А назавтра с утра у меня было важное мероприятие. Толя пользуясь своим начальствующим положением, договорился с дежурной, что в два часа ночи меня подхватит проходящий тепловоз. Сами они остаются до утра ожидать машину с бензином и запасным колесом.

    Я был благодарен Григоричу. Если б не он, когда б я смог прокатиться в кабине тепловоза, да ещё ночью.

    В четыре утра я уже лежал в своей постели. Поспал пару часов. Мероприятие своё я провел хорошо, всё было путём, только ссадины на руках очень уж болели…

    Бананы в полярную ночь

    Вот я несколько раз упоминал про полярную ночь и полярный день. А почему это так получается: то солнце вообще не заходит и тогда – полярный день, то оно совсем не появляется, зна -чит, полярная ночь, зима?

    Нет, что бы, как в нормальных географических зонах: обычный день – обычная ночь. И чтоб лето всё время и никакой тебе зимы. Круглый год ромашки цветут, яблоки зреют.

    Но там, где всё время лето, там бананы и ананасы. Протянул руку – банан! Ага, протянул руку… За бананом карабкаться на пальму надо, или ждать, пока он сам на землю свалится, когда созреет. С голоду умрешь, пока дождёшься. Да и не знаю я: бананы тоже, как яблоки, на землю падают?

    А вообще-то о полярной ночи надо поговорить, а я о бананах. Вот ведь как интересно получается: тут полярная ночь, а там – бананы и я о них думаю. Хотя сейчас бананы в магазинах круг -лый год лежат. Опять я о них. Сбегать, что ли, купить? Нет, не пойду, метель воет…

    Ну, так вот. Про ночь и день. У вас есть настольная лампа? Если нет, пусть папа свечку зажжёт. Это Солнце будет. А ваша голова – Земля. Станьте лицом к лампе. Свет падает на лицо. Значит на лице вашем день, а на затылке – ночь. А теперь медленно поворачивайтесь налево. Свет лампы перемещается к правому уху и вот всё ухо осветилось. Дальше поворачивайтесь. Теперь на затылке день, а на лице ночь. Только глаза не закрывайте, а то уснёте и не узнаете, что дальше будет.

    То место вашей головы, которое начинает освещаться, когда вы поворачиваетесь – это утро, а то место, что уходит в тень – там вечер. Ну, это понятно.

    Но это не всё. Это обычный день и обычная ночь. Теперь начинайте обходить стол и одновременно поворачивайтесь вокруг себя. Получается? Это вы сейчас точно, как Земля вращается вокруг Солнца и оборачивается вокруг собственной оси. Пока она обойдёт вокруг Солнца один раз, вокруг себя повернётся 365 раз, целый год пройдёт. Или 365 дней и ночей, то есть суток. Только вам не надо столько, голова закружится.

    Но штука в том, что наш Земной шар не только вращается вокруг Солнца и вокруг себя, он ещё одновременно то приближается к Солнцу, то удаляется. Приблизится, теплее станет, значит, лето, удалится – зима.

    А теперь возьмите за диваном мяч. А, это он у меня за диваном. Его туда каждый раз мой кот Кеша загоняет, когда в футбол играет. У вас он в ящике для игрушек.

    Приклейте к макушке мяча кусочек скотча. Это у вас будет Северный полюс. И на противоположную сторону кусочек скотча. Это Южный полюс. Теперь, поворачивая мяч, обходите с ним вокруг стола и одновременно наклоняйте его Северным полюсом к Солнцу, то есть к лампе.

    Наклоняйте, пока вся макушка мяча не осветится. Всё! Это полярный день настал. Солнце не заходит, светит и днём и ночью.

    А теперь наклоняйте в противоположную от лампы сторону, так чтоб свет на ваш Северный полюс совсем не попадал. Теперь полярная ночь пришла. А на нижней макушке мяча – Южном полюсе – полярный день. Тут ночь – там день, тут день – там ночь.

    Ну вот где-то так…

    Конечно, я это рассказал так, как я понимаю сам. Если это прочтёт астроном или географ, они мне сразу двойку поставят. Хорошо, что у меня уже давно школьного дневника нет. Значит, поставят прямо в конце моего рассказа. Так это ж здорово! Возьмёт двоечник книжку, полистает, полистает, захочет уже отложить её и вдруг заметит на странице двойку.

    – Ага, – подумает он, – не один только я двоечник! А за что же этому дядьке пару вкатили? Надо прочитать.

    И прочитает. И, может быть, даже поймёт мои объяснения.

    Вы-то поняли, я знаю. Мои жена с сыном побегали вокруг стола с мячом и сразу сообразили, что к чему. Да что там жена с сыном! Даже Кеша – и тот включился.

    Над моим журнальным столиком бра прицеплено. А справа от стола – моё любимое кресло. Вот, сижу я читаю, а Кеша на спинке кресла примостился, за моей головой. Он тоже в книжку любит заглядывать, если картинки с мышами. Если мышей нет, Кеша дрыхнет, повернувшись мордой к лампе. Морду греет. Это у него на башке день. Потом поворачивается хвостом к лампе, греет хвост. Теперь у него на башке ночь и он ещё крепче спит.

    Да Кеша себе даже полярный день устраивает: бухнется на стол животом к лампе, лапы раскинет – полярный день на брюхе!

    А когда мы с ним в прятки играем, залезет под газету или в мешок целлофановый, только усы торчат. Нет Кеши! Полярная ночь у него…

    Сейчас у Кеши ночь на морде его кошачьей. Спит. И метель закончилась, свернулась.

    Пойду всё-таки за бананами схожу…

    Шашлык

    Сейчас шашлыки затеять на природе даже зимой – пустячное дело! Чемоданчик с мангалом – всегда в машине, древесные угли – всегда в магазине. С мясом, правда, повозиться надо, замариновать по уму. На вездеходовских колёсах моей «Нивы» – в любую сторону. Приехал, через 15 минут угли в мангале созрели, выложил ровненько шампуры над углями – 20 минут и готов шашлык! Притом вкусный, угли – то настоящие! А ещё через 20 минут уже домой едешь.

    Но не то. Нет процесса. Шашлык должен быть в конце, как награда за страдания и труд. И за радость.

    Мужчины выходят заранее с рюкзаками, деревянными лопатами, вязанками дощечек от магазинных ящиков, чтоб лес на костёр не губить. В глубоком снегу пробивают тропу, чистят место, да не просто чистят, режут лопатами снег огромными кирпичами и выкладывают бруствер вок -руг будущего кострища. А почему «выкладывают»? – Выкладываем! В сторонке - большой снежный прямоугольник вместо стола.

    Позже и женщины с ребятишками подтягиваются. Работы всем хватает: мужчины за костром смотрят, угли из шишек нажигают, мясо на шампуры нанизывают. Женщины стол готовят. А ребятишки, думаете, сидят? Ага, будут сидеть! Они тоже вовсю трудятся: в бруствере роют снежные норы и гроты. Смотришь вокруг – а детишек-то и нет! В норах укрылись. Надо только смотреть, чтоб головешек туда не натаскали – задохнуться можно. Да чтоб вокруг на -шей крепости никто не бродил.

    Свои-то знают, а если чужой кто в нору провалиться? Что с ним будет? Ребята в лесу дичают: по норам прячутся, рычат оттуда, зубы показывают, когти точат! Того и гляди, своих кого-нибудь в нору затащат и обглодают до костей. А чужого и подавно… Вот и приходится откупать- ся шашлычным мясом…

    А погода! Где такая может быть в марте? Только у нас, в Заполярье, за Полярным кругом, значит. День уже набирает силу, солнце вовсю сияет, словно винится, что давно у нас не было, а на той стороне Земли людей радовало. А теперь вот и нас! Снег белый до голубизны. Или это от неба он голубой такой?

    На соседней сосне белки радостно скачут и зубёшками цокочут. А радостные они потому, что знают: им тоже перепадёт угощение! Да не шашлыки! Что, вы не знаете, что белки не едят мясо? Белкам уже кормушку вешают, уже семечек да орешков чищеных сыплют.

    А белки тут же залезают в кормушку, с ладоней прямо выхватывают гостинцы и убегают. Убежит, спрячет и снова возвращается. И ведь не отталкивают друг друга от кормушки, вроде, как по очереди берут. Вот как!

    На маковке сосны – ворона чёрная. Смотрит, не каркает, чтоб не прогнали, да чтоб товарок своим карканьем не приманить. Ворона уж точно мяса ждёт. А женщины на край бруствера ос – татки шашлыков выкладывают, да крошки хлебные, да другое что со стола, пичугам разным. Ничего не пропадёт, всё подберут птицы-звери: склюют, сгрызут, проглотят. И нас потом добрым словом вспомнят. Ну, не словом – карком, писком, свистом, чириканьем, А вот и не чири -каньем! Нет воробьёв в лесу. Воробьи в городах, возле людей живут-поживают.

    Вот такой шашлык – настоящий шашлык! Вкусно было! Весело было! И для здоровья полезно и для души трепетно: с живой природой пообщались!

    По лыжам по рельсам

    Как медленно ни добирается весна, но всё-таки приходит она и к нам в Заполярье.

    Зима, огрызаясь, отползает, прячется вначале за домами в тени, потом в лесу за речкой, потом за сопками. Стоит солнцу уйти на ночь, она тут же в атаку готова – насылает мороз ночной. А днём: укроется солнце за тучами – зима выстреливает снежными зарядами, метельками. Это не страшно. Как только выглянет солнце, снег поспешно прячется в лужи, чтобы ночью льдом по -казаться. Да поздно, поздно. Уходит зима, но делает ещё последнее усилие: цепляется за верши- ну Лысой сопки и наблюдает оттуда, злая, как травка под ветром шевелится, детишки разноцветные бегают…

    Обидно ей. Нет-нет, да и швырнёт оттуда хиленький зарядик. Но куда там! Уже солнце вовсю зарядило! Зима лапы под себя поджимает, забирается всё выше, а потом и вовсе на ту сторону сопки сваливается и прячется в ущелье.

    А я за Лысой сопкой наблюдаю: как только на склоне вытаивает силуэт голубя, такого, знаете, фанфаронистого: голова поднята, пышный зоб, хвост широкий. А лапы внизу в опушке из перьев. Таких, что ли, турманами называют…

    Ну вот, как только вытаял голубь – всё! Можно на дачу по лесной дороге добраться. Ну, лужи будут, а как же: весной и без луж?

    А сейчас только голова и зоб на сопке появились. Рано, пешком не пройти. А хочется. Посмотреть, как дом перезимовал, не обгрызли ли зайцы малину? Они, разбойники длинноухие, если снег не укрыл её, любят малиной лакомиться. Не ягодами, конечно, а ветками. Я и сам весной с малиновыми веточками чай завариваю – вкусно!

    Короче, решили мы с дядей Мишей, ближайшим моим дачным соседом, на лыжах пробиться. Прикинули: если уехать на первом автобусе, по утреннему морозцу можно будет добежать. Наст выдержит, да и лыжня, наверное, есть. Не одни мы такие нетерпеливые. А вечером, когда морозец вновь прихватит, последним автобусом назад.

    Мы-то прикинули верно. Но в Заполярье наверняка загадывать нельзя, Даже вредно. Нет-нет, никаких снежных буранов не было, метели не метелили, вьюги не вихрили, морозы не морозили. Наоборот, солнышко весь день наяривало. Вот-вот…

    Приехали, батюшки-светы! Только-только кончики штакетин из снега вылезли, а во дворах-огородах целина непролазная! Правда, скамейка на солнечной стороне моего дома вытаяла.

    Такой чистый снег по весне надо золой посыпa'ть или, на худой конец, песком. Каждый кристаллик золы, каждая песчинка солнечный жар впитывают и превращаются в тысячи печечек. И плавят снег.

    Посыпал. К концу дня снег наполовину ушёл. Печечки сработали!

    Ах, как хорошо весной на даче! Воздух – не надышаться, птицы поют – не наслушаться, вроде, как мне обрадовались. Да не мне, конечно, солнышку. Вот только жаль, что нет моей парочки знакомых коростелей . Где-то на болоте свою весну встречают.

    Отдохнул, пробил траншеи вдоль грядок, чтоб талой воде ловчее в ручей стекать было. Малину пошевелил. Молодцы, лопоухие, не тронули. Да и не могли тронуть – под снегом вся.

    Печку затопил. Тоже обрадовалась, загудела, запела: – Ставь чайник, хозяин!

    Набил чайник снегом, поставил. Дядю Мишу крикнул, перекусили, чаю с малиновыми веточками попили. Пора на последний автобус. Солнышко опускаться принялось. Вот солнышко и подвело нас. Нет, оно-то светило жарко, по-настоящему, но вечерний морозец тепла испугался, не пришёл, не приморозил наст.

    Снег по обеим сторонам лыжни и между лыжных следов потаял, опустился, а лыжня, наоборот, поднялась, оказалась, как две рельсы. А как на рельсах удержаться, если двигаешься по ним на лыжах? А я к тому ж, хотел, как лучше: у сына лыжи пластиковые взял. А они скользят -будь здоров! Да и деревянные дяди Мишины не отстают.

    По нетронутому снегу – лыжи проваливаются, без лыж – ещё хуже, с этих рельс – соскальзывают и опять же проваливаются, но реже.

    Попробуйте лечь на пол боком, а потом подняться. Не выйдет. Надо перевернуться на живот или на спину. А как ты перевернёшься на живот, если лыжи на ногах? Да и ещё ноги выше головы, а всё туловище в снегу? Кошмар! Акробатом надо быть.

    Вот едем с дядей Мишей по этим рельсам и соскальзываем, и в снег бy'хаемся. Одному не встать. Второй помогает. Пока помогает – сам в снег валится. Побарахтаемся, побарахтаемся, встанем и снова… Если б шпалы были, можно б по шпалам. Так то ж, если рельсы настоящие.

    К автобусу мы всё-таки успели. Пришли мокрые, уставшие. Едем, друг на друга посмотрим, вспомним – смех разбирает.

    А Коля-Маленький с Колей-Большим – тоже наши дачные соседи – на следующий день хотели на дачи добраться. Метров двести прошли и вернулись. Да где им там! Это мы только смоглина лыжах по рельсам: дядя Миша всю жизнь на железной дороге отработал, а я, почитай, всю прежнюю страну по «железке» объехал от Риги до Новосибирска, от Целинограда до Мурман -ска. Я б и сейчас поехал, да некуда…

    След

    Я человек не лесной. Ну, в том смысле, чтоб веточку сломанную заметить, траву примятую, помёт звериный. Лежит, ну и пусть себе лежит. А кто, где, когда – не знаю. Вот мой друг, лесничий Володя, тот мастер! Он лесной житель. А я – квартирант в лесу.

    Скажу, конечно, на каком кусте, какая ягода, под каким деревом, какой гриб. Как у поэта Николая Рубцова: «А под каждой осиною гриб – подосиновик, а под каждой берёзою гриб – под -берёзовик». И я так.

    И следов не знаю. Правда, заячий след на снегу отличить могу: два круглых следка, а впереди два продолговатых – это заяц. Когда скачет, он длинные задние лапы за передние забрасывает. А другие следы – нет.

    И птичьи тоже. Крестики на снегу – ага, птицы ходили. А какие – вороны или куропатки – я мимо! Просто вижу следы и радуюсь: хорошо! Значит, есть птицы, есть звери.

    Ранней весной, в начале мая, я шёл по лесной дороге к себе на дачу. Ну, ранней весной в мае – это по нашим заполярным меркам. В средней полосе в начале мая уже редиску трескают, зелёным лучком хрустят, укропчиком наслаждаются. А у нас зелёный лучок – сто рублей пучок на рынке!

    Я размерено шагал с рюкзаком за спиной и палкой в руке. В лесу снег ещё лежал между деревьев, а вокруг них от нагретых воздухом стволов – растаял. Каждое дерево стояло, как будто бы на зеленом островке брусничника среди белых сугробов. Да уже и не белых – потемневших, подтаявших, с глубокими оспинами от упавших веточек, сосновых иголок и прочего лесного сора.

    На дороге снег местами тоже стаял, местами собрался в глубокие лужи. Для того мне и нужна была палка – лужи мерить, чтоб знать: лесом её обойти или прямо брести.

    Последняя треть пути начиналась с подъёма. Снег на нём сошёл, вода стекла вниз, оставив у начала подъёма песчаные намывы. Перебравшись через очередную лужу, я ступил на такой намыв и … быстро отступил назад в лужу.

    Медвежьих следов я не видел никогда – ни на картинках, ни вживую. Но то, что это был он – медвежий след – сто процентов! Широкая, вдавленная в песок, ступня и веером над ней пять пальцев – Конечно, мишка! Следы вели в ту сторону, куда и я шёл.

    - Караул! – Подумал.- Бежать надо! Куда? В лес по снегу не убежишь, дорогой по лужам – тоже. А что бежать? Тут его дом родной, недаром наше место называется Медвежий угол.

    Я выбрался из лужи на обочину, оглядываясь, сел на камень.

    Я приехал первым шестичасовым автобусом, на моей остановке никто, кроме меня, не выходил, вряд ли, кто и на втором автобусе приедет, вчера праздновали День Победы. Народ спит. Ждать бессмысленно.

    А, собственно, чего бежать? Может, он два дня назад прошёл. А вдруг два часа назад?

    Или десять минут назад? Вот когда я пожалел, что не разбираюсь в следах…

    Я разглядывал медвежий след. След, как след, обычный. А я других и не видел…

    Снял сапог, носок и, что есть силы, вдавил пятку в песок. Ну, и что? В моём следе на дне его скопилась вода, в медвежьем – не было. И что? Впиталась? А когда? А, была, не была!

    Закурив две сигареты сразу, я выдувал дым, как можно дальше, чтоб медведь учуял и испугался. Во всю глотку орал песни, которые помнил, палкой стучал по алюминиевой кружке. Навер -ное, не только мой, а и все медведи в округе разбежались…

    Сразу после подъёма, медвежий след повернул вправо, в сторону вытаявшего языка брусничника, уходящего в лес. Наверное, ягодой прошлогодней пошёл лакомиться. Оставшийся путь, я пролетел мигом! Даже не мерил лужи. А, может быть, их и не было. Не помню.

    На окраине нашего посёлка меня встретил мой сосед дядя Миша. Он сидел у разобранной теплицы и улыбался:

    - А я думаю, кто это песни горлопанит после праздника!

    - Да нет, дядь Миш, это я от страха горлопаню, а не после праздника, – и рассказал ему про следы.

    Мы поговорили, попили чаю и разошлись по своим делам.

    Дачный сезон начался.

    В начале лета

    На станцию Ковда я прибыл вечерней электричкой. Вася Нагиев – местный рыбак и охотник – встречал меня на платформе.

    Ночь переспали у Васи и пораньше с утра на его «Прогрессе» тронулись.

    Погода была так себе – ветерок приличный, тучи нависали с севера.

    - Хорошая погодка! – крикнул с кормы Василий.

    - Чего хорошего, – думал я, – какой клёв в такую? – Но молчал.

    Катер рассекал волны, Вася, перекрикивая шум движка, обводил рукою:

    - Вся эта водища от ГЭС. Они подпёрли плотинами реку Ковда, вода разлилась и вот: за неделю не обойдёшь!

    Я смотрел по сторонам: берега, сопки, сопочки, поросшие невысоким, смешанным лесом, островки, заводи.

    - Куда плывём, вон сколько удобных мест, – ворчал я про себя,- рыбачь, да рыбачь…

    Наконец, уткнулись в заросший берег, затащили катер в кусты, потом шли лесом, потом плыли на резиновой лодке через систему каких-то озерков, соединённых протоками, потом снова шли с «резинкой» на плечах, перевалили плотину.

    - Все! Приехали. Это озеро Медвежка. Тут и будем рыбачить.

    - Ну-ну, три часа добирались, столько рыбы пропустили и выбрались к такой же воде, – снова про себя ворчал я.

    Заякорились метрах в ста от небольшого островка, забросили удочки. Волны били в борта «резинки», брызги попадали на одежду. Пошёл дождь, потом снег.

    - Да, в такую даль забраться, чтоб под снегом сидеть…

    Вася перебил мои мысли:

    - За поплавком смотри!

    А что за ним смотреть? Поплавок качался на волнах, то поднимаясь на гребни волн, то про- валиваясь между ними, то поднимаясь, то опускаясь и… вдруг пропал!

    - Волна потопила, – решил я, но по рыбацкой привычке резко подсёк и почувствовал на леске тяжелую, живую дрожь!

    - Не спеши, – наставлял Василий,- подводи к борту, – а сам держал наготове сачок.

    Я осторожно вывел рыбу к корме, не зная, что за рыбина мне попалась.

    Вася сачком поддел в воде серебристое её тело и перевалил в лодку.

    - Так это же сиг! – обрадовался я, прижимая его ко дну лодки. – Килограмма три, не меньше!

    - Да, ты рыбак настоящий, – смеялся Василий. – Сбрось половину. Кило полтора потянет, ну, два… Сиг, он в такую погоду берёт. А когда тишь, да гладь одна плотва бывает.

    Уж я порадовался, уж отвёл душу! Ещё шесть сигов, да все такие же. Это же чудо – белорыбица!

    Снег прекратился, только моросило немного, да ветер дул порывами.

    Собрались назад. Тем же путём. Сели в катер, выбрались на широкую протоку, в конце которой где-то и отчалили утром. Ветер дул навстречу, бил волнами катер по скулам. Катер подпрыгивал, шлёпал днищем по воде, но упрямо двигался.

    И вдруг мотор заглох. Нас тут же стало разворачивать бортом к волнам.

    - Держи нос против ветра! – Крикнул Василий. Он дёргал за шнур стартёра, но движок не заводился.

    Сидя на средней банке, я изо всех сил старался удержать нос катера против волны. Если он повернётся бортом, Вася улетит в воду. Качка – большая, а руки Василия были заняты: он колдо -вал над мотором, снял кожух, выкручивал свечи, протирал их, но тщетно. Движок молчал.

    - Ну, всё, не выплывем! – Крикнул Василий. На его лице была растерянность.

    Если Василий, лопарь – так называют местных жителей – говорит: не выплывем, то что же мне думать?

    Небо было свинцовым, вода – тоже, лес сквозь пелену дождя казался серым.

    К берегу – не пристать, нас неминуемо перевернуло бы боковыми волнами. Можно было либо грести вперёд, либо ждать пока снесёт ветром назад к какому-либо острову.

    Я подумал о том, что будет с женой, если я не вернусь вечерней электричкой домой.

    Первый раз уехал, неизвестно куда, неизвестно с кем, вовремя не вернулся. Она же изведётся вся. Ежегодно, то в озёрах, то в море тонули рыбаки. Что будет думать?

    - Садись, грести надо! – крикнул я Василию.

    Вася перебрался ко мне, сел рядышком и мы в четыре руки двумя вёслами стали выгребать, чуть-чуть наискосок волнам, к ближайшему берегу, где было вроде спокойнее.

    Казалось, стояли на месте, несмотря на все наши усилия. Я упирался ногами в решётку и грёб изо всех сил, откидываясь назад, силы были на исходе. Я так никогда не грёб, ни до, ни после.

    И всё-таки мы приближались к берегу, здесь было потише и заметен был наш ход. А тут и знакомые Василия догнали нас на своём катере, взяли на буксир и живо дотянули до места.

    Дома я был вовремя. Жена восторженно смотрела на рыбу, водила пальцем по чешуе:

    - Ты удачливый рыбак! Да ещё такая рыба! Я горжусь тобой!

    Я тоже гордился собой, но совсем по другой причине. Я только дома подумал, что там, на озере я нисколько не испугался, что со мной случится что-нибудь, а беспокоился всё время о жене. Но она обо всём, что произошло, даже не подозревала…

    Наши страницы и группы: Facebook ВКонтакте Twitter Google Plus LJ Новости на email

    Поделиться статьей:



    От автора

    Я из Украины уехал очень давно - в 1965 году, окончил в Ленинграде медицинский институт, жил и работал там до 1981 г. И с тех пор - на Крайнем Севере живу и работаю доктором (психотерапевтом и наркологом).

    Мне кажется, жителям Украины, степных её просторов интересно было бы почитать о Белом и Баренцевом морях. Я обошёл на судне Кольский полуостров по этим морям, объехал его почти весь и обошёл: пешком, на машине, на вертолёте, на вездеходе.

    Белое море

    Об этом две книжки на сайте: "Я купался в Белом море" и "На краю земли стою". Это стихи. И две книжки рассказов о наших местах: "У нас на Крайнем Севере" И "Медвежка".

    Тундра с борта вертолета

    Милые мамы и дорогие папы! Свои отзывы Вы можете прислать мне по адресу: bundur1@rambler.ru

    Читать произведения автора:

    Кольский полуостров



    Справочные материалы и консультации rss Facebook ВКонтакте Twitter Google Plus LJ Новости на email
    Реклама


    Гороскопы для детей и взрослых Новости Фильмы, мультики, стихи, песенки для детей и родителей Картинки для деток и родителей

    Счетчики